| Михаил Светин: Врачи предупредили меня, чтобы о своем возрасте не распространялся. |
|
Даже под дулом пистолета он не станет шутить о фекально-генитальных подробностях, тещах и знаменитостях, ни за что не будет прикалываться над бедными, пожилыми, убогими, обиженными Богом или людьми. Слишком уж Светин добр, чтобы высмеивать других, поэтому целью избрал самого себя — наивного, нелепого, неуклюжего, не слишком удачливого... Он свято блюдет главную заповедь всех больших комиков мира: копайся в себе, ищи свою боль, смотри на жизнь не только глазами автора пьесы или сценария, но и собственными. В каждой из почти полутора сотен ролей, сыгранных им в театре и кино, есть элемент исповедальности, и ему таки есть что вспомнить, потому что судьба не баловала. «Пятая графа» и «неблагозвучная» фамилия Гольцман (Светиным он стал в 35 — после рождения дочери Светы) помешали ему получить высшее образование, за первых 12 актерских лет артист сменил шесть провинциальных театров: кемеровский, петропавловский, иркутский, пензенский и петрозаводский, а первую квартиру получил в 46 — после долгих скитаний по бесконечным подвалам и коммуналкам. Впрочем, к бытовым проблемам Михаил Семенович относился легко — куда грустнее ему теперь сознавать, что неуемные амбиции рассорили его с признанными корифеями комедийного жанра — Аркадием Райкиным, Леонидом Гайдаем, Георгием Данелией, Эльдаром Рязановым... Даже со своим другом актером Игорем Дмитриевым мой собеседник побил горшки, да так и не успел перед его смертью помириться, а ведь тот ходил к питерскому мэру Анатолию Собчаку просить для Светина денег — на операцию по шунтированию сердца. Когда с грустью и непередаваемым юмором Михаил Семенович сетует на свой непростой характер, когда рассказывает о совершенных нелепых поступках, просчетах и глупостях, мне почему-то кажется, что для него это своеобразная смехотерапия. Сегодня мы с ностальгией смотрим фильмы «Агония», «Афоня», «Не может быть!», «Двенадцать стульев», «Безымянная звезда», «Будьте моим мужем», «Чародеи», «Человек с бульвара Капуцинов», где он сыграл уморительных персонажей, и это ничего, что роли подчас маленькие — зато какой же большой артист! В отличие от многих коллег по комическому амплуа Светин никогда не мечтал сыграть Гамлета — его путеводной звездой был всегда Чарли Чаплин, ну а душой и сердцем он с теми, кто изо всех сил старается выбиться, но получает по голове. Нет, не случайно моего друга больше всего любит простой народ — сравнив свою жизнь с судьбой известного комика, «маленькие» люди получают возможность почувствовать себя в этом жестоком мире менее одинокими...
—
Дорогой Михаил Семенович, не знаю, насколько можно этому верить, но
говорят, раньше, до операции по шунтированию сердца, вы без
нитроглицерина не могли и шагу ступить — это так? — ...легендарного Шурика... — Поначалу он очень обижался, когда его так называли (грустно), — потом привык... Мы с ним дружили и играли спектакль «Дон Педро» — мой знаменитый, по пьесе Носова, — так вот, с сердцем у него была точно такая же ситуация — один к одному... — Кто играл дона Педро?
— Дон Педро у нас — это тот, о ком мы все время вели речь, но он так и не появлялся. Бразилец, который женится на племяннице моего напарника, личность таинственная. Чуть что — сразу дон Педро: красивый такой мужик, который хорош в постели, но существует только в мечтах, в разговорах... Мы с Сашей вдвоем этот спектакль играли, и я видел, как потихоньку спиной к зрителям он иногда разворачивался, таблетку под язык — хоп! — и продолжал как ни в чем не бывало. Я это тоже делал, когда мы картину «Любимая женщина механика Гаврилова» снимали, — помню, танец с Гурченко репетировал и жевал, жевал... Просто не мог работать, но старался, чтобы никто этого не видел, — почему-то стыдно было болеть. Пилюлю в рот — бац! — и поехали танцевать. Я говорил Саше: «Тебе нужна срочная операция», — буквально до ссоры у нас доходило, но он ни в какую — страшно боялся... — ...и умер... — Это на самом деле элементарно: Саша расширял то и дело сосуды, потому что кровь в сердце не поступала — точнее, ее поступало мало, кислорода отчаянно не хватало. В результате начала грудина болеть — и все, а надо было сделать шунты... — Актеры, увы, весьма впечатлительны, и когда Евгений Евстигнеев приехал в английскую клинику... — ...ой, эту историю я знаю!.. — В общем, когда ему нарисовали его сердце и сказали: «Из-за того, что три сосуда забиты полностью, а четвертый — на 90 процентов, вы можете умереть»... Благодаря своему гениальному воображению он представил себе смерть и, войдя в нее, как в очередную роль, скончался... — Да, фантазия у него была настолько ярка, он настолько был впечатлительным... Гениальный артист! — Вы ложиться на операционный стол не боялись? — Нет, Дима мой дорогой, — я понимал, что это спасение, потому что смерть подступала все ближе, ближе и ближе... — Вы это чувствовали? — Ну конечно — совершенно четко, и если сначала принимал нитросорбид раз в три часа, то потом через каждые два с половиной, два, полтора... Когда дошло уже до 40 минут, пришел к врачу и сказал: «Надо на операцию мне, наверное». Она кивнула: «Да, Михал Семеныч, пора». — Поразительно, а глядя на вас, и не скажешь, что такое перенесли... — Ну а я и не хочу, чтобы говорили. Зачем? — Вам, я открою маленькую тайну, недавно исполнилось 80... — Я бы тебя попросил, Дима (наигранно-строго), не надо вот этого! Врачи предупредили меня, чтобы о своем возрасте не распространялся. — Слушайте, но когда мы идем по улице, за вами невозможно угнаться — вы просто летите. Активный человек, непоседа... — А я и по лестнице бегаю — тьфу-тьфу-тьфу! В какую плевать сторону? В левую? (Голову поворачивает налево). Тьфу-тьфу-тьфу!
— Однажды вы о себе сказали: «Я недоделанный взрослый» — действительно так считаете?
— Легче таким ребенком жить или все-таки взрослым, умудренным, все знающим? — Думаю, что ребенком: взрослому сейчас вообще тяжело — честное слово! Какие-то неприятности я забываю быстро — просто отбрасываю их от себя, причем неосознанно. — Вы родились в Киеве, прожили здесь много лет, а потом по всему Союзу вас помотало. Интересно, а украинский язык до сих пор помните? — Ну звичайно — я ж навiть знявся зараз в кiно, де розмовляв українською мовою. — Кого вы сыграли? — Гiнеколога на селi. Ой-ой-ой, такий фельдшер Петро, мастер на все руки: и зубы он рвет, и роды принимает, и лечит — все делает. — Главное — не перепутать... — Ему да, но он уже опытный — по-моему, получился довольно смешной персонаж. — Чтобы сыграть гинеколога, азы и тонкости профессии постигать нужно? — А у меня консультант был — мой друг в Петербурге по этой части работает. Обычно, когда я с творческими встречами выступаю и рассказываю, что дружу с гинекологом, в зале это вызывает смех. Почему — хоть убей меня, не понимаю. Что смешного в словах: «У меня друг — гинеколог, который...»? — Владимир Вольфович Жириновский, который разыскал в Костополе Ровенской области свои корни, претендует на то, чтобы ему вернули деревообрабатывающую фабрику, когда-то принадлежавшую его дедушке Ицхаку Эдельштейну. Я знаю, что ваша семья владела галантерейным магазином... — Ой! — Вы на возврат семейного бизнеса не претендуете? — Дельная мысль вообще, Дима, надо подумать. Кстати, хороший был магазин — назывался «Товары из Варшавы»... — Где он находился? — В городе Крыжополе... — ... название благозвучное... — ...Тульчинского района Винницкой области. Кстати, фильм, в котором я розмовляв українською мовою, снимался в этих местах. Там же мой папа родился, и у меня фотография где-то есть: все родственники сидят — такие солидные люди, а в центре мой дедушка — респектабельного, купеческого вида и даже в пенсне... — Деньги, выходит, в вашей семье водились всегда? — И до сих пор, я бы сказал, водятся, но не большие — так, на мелкие расходы. Я же с 10 лет зарабатывать начал — кормил всех родных.
— Каким образом? — Торговал в Ташкенте на рынке и продавал все подряд: чулки, платки, даже холодную воду из огромного чайника. Росточка я был очень маленького... — ...и у вас брали лучше, чем у других? — Ой, меня даже в милицию забирали — правда, потом выпускали. Не помню, с чайником или без, но... Я опять набирал туда ледяной, студеной воды (в Ташкенте же жарко!), подбегал к торговцам: «Муз дай су» (холодная вода по-узбекски). Меня подзывали пальцем: «Пацан, иди-ка сюда!». Обычно вместо денег что-то с прилавка давали. Добычу я в сумку забрасывал и приносил домой... Потом на толкучке торговал. По соседству жила еврейская семья, а у них была машинка вязальная: стояли бобины, крутилось какое-то колесо, шло полотно — в общем, выходили оттуда чулки, и нам с мамой доверяли их продавать, но мама с этим плохо справлялась... — В отличие от вас? — Ну, я же это за ворованное выдавал, подыгрывал так, будто стащил (делает заговорщицкий вид и якобы достает что-то из-под полы). У спекулянтов на краденое вот такие сразу глаза открывались, они просто теряли голову. Словом, продать я умел... — Еще до войны вы умудрились туберкулез подхватить — как это случилось? — По дороге к тебе на Подол мы проезжали по улице Толстого слева, где перекресток с бывшей улицей Репина, синее здание — вот там, я помню, мне сделали рентген и сказали: «Затемнение на правом легком, закрытая форма туберкулеза», и перед самой войной маманя (она простая, с тремя классами образования, но пробивная настолько, что в армии смогла перевести меня из одной части в другую, вообще в другой город) мне раздобыла путевку в спецсанаторий. — А вы вот, Михаил Семенович, не пробивной — это я точно знаю. В отца? — Частично. Папа — это театр, лицедейство, а мама очень упрямой была и работящей — не настолько ленивой, как я и мой папа. Мы с ним от любых отлынивали обязанностей... Его всю жизнь здесь, в Киеве, куда-то устраивали, а через три дня выгоняли. — Плохо работал? — Вообще не хотел даже пальцем пошевелить. Ему бы читать газетку, на диване лежать, но человек был очень талантливый. Меня тоже, признаться, совершенно на трудовые подвиги не тянуло, просто случайно попал на сцену и стал выступать в театре. Если бы не это, тоже бы ничего не делал и меня отовсюду бы выставляли.
— Как же вам вылечиться удалось? — Не было страшно, когда вы, ребенок, узнали, что началась война? — О чем ты говоришь, Дима, — интересно было! Мы не сомневались: «Наши по первое число этим фашистам дадут!», жалели, что не попадем на фронт. Это было событие, которое всех взбудоражило, — мы же в войну часто играли. ...Из Крыма нас в Теберду привезли — санаторий разместили в школе. В ту зиму немцы подошли к тем местам совсем близко, а я уже полностью был здоров, и мама с папой писали: «Выпустите ребенка, отошлите с какой-то оказией». Они уже были в Ташкенте, где с довоенных времен жила папина родная сестра, но как же меня отправить? И все-таки медперсонал исхитрился — за пару недель до прихода немцев. Захватив Теберду, они уничтожили два санатория: костно-туберкулезный (он был неподалеку) и наш — этот факт прозвучал впоследствии на Нюрнбергском процессе. — Что значит уничтожили? Зачем? — Первыми расстреляли нашего главврача — орденоносца, очень уважаемого человека! — и его жену, а потом всех детей, потому что им не нужны были больные туберкулезом.
— Вы, значит, случайно выжили? — Фактически я спас маму, а она спасла меня с папой и братом. — Каким образом? — А таким, что маманя из Киева уезжать не хотела — ей нашептали: «Не волнуйся, никто тебя здесь не тронет». — Немцы, дескать, культурные люди, да? Гете, Шиллер, Бетховен и Бах... — Да, мол, они разрешат торговать (вспомнили, что в прошлую войну, еще в Первую мировую, при них открывали лавочки), все будут жить. Братья и сестры ей прямо сказали: «Мы уезжаем, а ты, Аня, оставайся здесь и сторожи наше добро», и мама с моим младшим братом Леней осталась. — Сторожить? — Да, а я был в Крыму, потом в Теберде, и когда немцы уже к Киеву подходили, мама подумала: «Что же это получается — Миша за границей будет, а я здесь?». Схватила, что под рукой было, — а жили мы очень бедно: вчетвером в 14-метровой комнатушке на улице Малой Васильковской (теперь Шота Руставели) в 33-м номере (сейчас он стал 31-м)... Ну, неважно — одним из последних эшелонов они выехали в Ташкент, к папиной сестре. — Выскочили! — Да, и если бы не я, остались бы и пошли бы как миленькие в Бабий Яр. Потом родители санаторий письмами забросали: «Вышлите ребенка, вышлите ребенка!»... Девчонки-медсестры меня очень любили — я был всегда в центре внимания, и все собирались (обводит пальцем круг) вокруг. — Не удивительно... — Клянусь, и я вообще, мне кажется, как только родился, сразу же начал говорить без остановки. Если посмотреть фотографии тех лет, все остальные дети просто сидят, а я всегда на руках у кого-то из воспитателей, и вот, помню, молодые девочки, наши сестры, пошили мне из синего одеяла ушаночку полувоенную (знаешь, такие носили?), жилеточку, причем, когда шили, почему-то они плакали. Я все не мог понять, почему — о себе или о нас, детях? Мне дали 200 рублей, сахару и отправили с какими-то тетеньками: «Держись их — тебя довезут до Ташкента». Добирался я с ними в теплушках месяц... — ...целый месяц?!. — ...и, наконец, прибыли мы в Ташкент. Там я увидел своих маму с папой, брата, но встретились мы оригинально. В Ташкенте уже жила вся эта компания: Крыжополь, Одесса, Киев — наша мишпуха. Сплошь хохмачи, шутники — люди от искусства немножечко, с чувством юмора превосходным. Они мне сказали: «Миша, прячься под стол. Сейчас мама придет, но она же еще не знает, что ты уже здесь. Мы ей устроим прием — вот будет хохма!». Она входит, а все: «О, здравствуй, Аня! Ну что? Как жизнь?», и тут появляюсь я: оп-ля! Мама: «А-а-а!» — бац, и упала в обморок. — Виталий Алексеевич Коротич и мой папа рассказывали мне, как в 46-м году в Киеве, на площади Калинина (сейчас это майдан Незалежности), вешали немецких военных преступников... — Ну, я же там рядом жил — в 10-ти шагах от Майдана, на Малой Житомирской. — Вы при этом присутствовали? — Естественно, мы, пацаны, сидели на деревьях и смотрели... — Как это выглядело? — Очень страшно. Под виселицу подъехали пять или шесть грузовиков с солдатами, а приговоренных не было видно — наверное, лежали на дне. Помню, молодой немец протягивал к людям руки, встал на колени — молил о пощаде, но толпа кричала в ответ: «Смерть фашистам!». Все жаждали торжества справедливости. Немцы убивали, вешали, стреляли, сжигали, пытали наших людей, а тут пришло время получить по заслугам, и люди ликовали. Помню, последний немец сопротивлялся — не хотел совать голову в петлю — он вдруг рванулся, раскидал наших солдат и, обезумевший, почти вывалился за борт. Его поймали за ноги, втянули обратно, повалили, накинули насильно веревку... Когда снова подняли на ноги, он уже не сопротивлялся... Прозвучала команда, грузовики, на которых стояли смертники, медленно отъехали, и под виселицей вытянулись фигурки в шинелях. Когда немцы, покачиваясь, повисли в петлях, толпа одновременно выдохнула: «А-а-ах!», и сразу же люди стали отворачиваться. Никому не хотелось смотреть на это кошмарное зрелище, мы почувствовали себя... не людьми. Радости уже не было. Она была, когда фашистов еще везли, когда вот-вот должны были наказать, но участвовать в казнях, даже присутствовать на них нормальным людям нельзя. Это они могли... — Какая-то жалость у вас к ним была или..?
— Какая-то вот такая... (Ищет слова). Наверное, да... — Несмотря на то, что это враги? — Враги — не то слово: для меня это были люди, которые... Тогда, после войны, — мне лет 15 уже было — пленные немцы жили на Малой Житомирской — внизу, где была баня, — и, когда на работу шли, стучали своими — не помню, как они называются, — такими сандалиями, из кусков дерева сделанными: так-так-так! Мы всегда видели, как их вели, а в центре нынешнего майдана Незалежности (до того, как площадью Калинина стала, эта площадь называлась Думской) была Дума — такое яйцеобразное овальное здание. — Она даже думала... — ...в отличие от нынешних... Кстати, в старом фильме «Подвиг разведчика», если ты помнишь... — ...где Павел Кадочников блистал?.. — ...да, он привозит изменника Родины, которого сыграл великолепный актер Театра Франко Дмитрий Милютенко, расстреливать. Открывает свой «опель адмирал» — был тогда, после войны, такой автомобиль немецкий... — ...трофейный... — ...ну да, выходит и говорит: «За кровь преданных тобою людей, правом и властью, данными мне Родиной...», а сзади развалины — половина здания Думы. На этих руинах снимали, и тот «пейзаж» я очень хорошо помню. Я же в 44-м году вернулся, когда еще шла война — Дарницу периодически бомбили (вот до чего мы домой рвались — несмотря ни на что)... Я сразу пошел в драмкружок — был тут такой, в Доме учителя.
— Несмотря на ваше желание стать актером и явный талант, вас не приняли ни в один из московских театральных вузов... — Говорили, что вы бездарны, что маленького роста, что... — ...зубы у меня широко расставлены... — ...что дефект речи... — Да много чего говорили, причем по-доброму. Они понимали, что человек я, может, хороший, способный, но (разводит руками) нельзя сейчас у нас таких принимать. Тогда и в кино сняться с моими паспортными данными было невероятно сложно: как только узнавали, кто ты по фамилии да по национальности, — все. Сколько фильмов я из-за этого пропустил... — ...тем не менее все же пробились — за счет чего? — Это уже, видно, судьба — таким народився... — Талант все-таки вел? — Была у меня какая-то индивидуальность — она и сейчас вроде есть... — ...ничего себе вроде!.. — ...комическая, я бы сказал. Меня же режиссер Виктор Иванов, классик украинской кинематографии, встретил... — ...который снял кинохит «За двома зайцями»? — Да, он как раз следующий фильм задумал — «Ни пуха ни пера!». Здоровый такой дядька меня в коридоре студии Довженко увидел, остановил и, нависая сверху, спросил: «А что ты тут делаешь?». — «А я сниматься буду!» — хвастливо ему ответил. «У кого?». — «У Бескодарного» (там мне впервые эпизод предложили). Он: «Ну-ка, идем со мной» — вот буквально. Завел в большую гримерку и сразу попросил нетерпеливо: «Раечка, дай сюда все наши усики. Так? — приложил одни. — Нет! Так? — приложил следующие. — Нет-нет!». Несколько штук перепробовал: — О! Эти оставим. Будешь играть у меня главную роль». — Да? — Клянусь тебе, Дима, — ничего не видя, не зная: «Будешь играть!», и я таки снялся в главной роли с моим хорошим Николаем Григорьевичем Гринько. Я этого актера очень любил... — Ну, он выдающийся мастер!.. — Блистал, ты же знаешь, в «Солярисе», в «Зеркале», в «Сталкере», еще много где... Большой был артист... — Причем и в прямом смысле — высокий, красивый... — Мы с ним дружили, и такая колоритная получилась у нас пара: он высокий, с радикулитом, а я — доктор Семен Семенович. Еще и весь фильм от Николаевой убегал — была такая в Киевской русской драме актриса... — ...Анна Тимофеевна — уже, к сожалению, покойная... — Да, она как бы моя жена, и я от нее прятался в электричке по пути на охоту — этот фильм по «Охотничьим рассказам» Остапа Вишни поставлен. Сейчас смотрю — у нас в Питере иногда по телику его повторяют — и думаю: «Ничего не понимаю». Усики черненькие (я-то темный, седины еще не было), походочка утиная.. Помнишь, — ты должен помнить! — был клоун такой Карандаш? — Ну конечно, Румянцев... — Дима, один к одному — идет этот Карандаш. Ужимки, все... — А вы у Чаплина многое, очевидно, брали... — ...может быть... — ...и Карандаш, думаю, был Чаплину идентичен... — Просто, ты понимаешь, много клоунского у меня — индивидуальность такая... — В том числе грустного клоунского... — Недаром же, как только я в Питер приехал, главный режиссер Ленинградского цирка Сонин меня умолял просто... — ...клоуном к нему идти? — Да! «Миша, — недоумевал, — ну что в этом Малом драматическом театре ты делаешь? (Я тогда туда перешел. — М. С.). Зачем тебе эта нищая сцена? Я напишу сценарий, мы объездим весь мир (а тогда очень редко за границей бывали. — М. С.) — ты же прирожденный клоун! Посмотри на себя, на свое лицо...». — Он был прав? — Абсолютно, и я до сих пор сомневаюсь: своим ли делом занимаюсь всю жизнь? — Чаплин вам нравился? — Он с трехлетнего возраста мой кумир. — Ну вот и ответ на вопрос... — Я, помню, пел песню: «Ай дую-дую... мистер Браун...» (напевает чаплинскую песенку из фильма «Новые времена»), танцевал: пам-пам, брем-пам, пим-пам, пири-дам... Не то чтобы сознательно что-то заимствовал — просто он у меня был в крови. После войны очень часто крутили чаплинские «Огни большого города», «Новые времена»... — ...«Великий диктатор», и все-таки сегодня звучат порой сомнения в том, был ли Чаплин великим актером... — Чарли Чаплин был величайшим актером в мире, гением он признан при жизни, а потерял, на мой взгляд, многое, только когда заговорил. — Все-таки? — Грустный клоун начал играть мсье Верду — седого человека, убивавшего полюбивших его женщин, и после того, как он снял столько «немых» фильмов, зрители увидели совсем другого Чарли — ну не умел он говорить так же здорово, как молчать. Я сам не люблю тексты — иногда пауза может сказать на сцене куда больше, но актеры у нас попадаются иногда такие, знаешь... Молчу, а он думает, что я текст забыл, и давай за меня говорить. Делаю ему страшные глаза: «Ты, пр-т, тр-т, прекрати!». Не могу же я возмутиться прямо на сцене: «Сволочь, что же ты делаешь?». У меня хорошо пошло, я разыгрался, паузу взял, зритель слушает тишину как завороженный, а он текст мне бубнит. — У вас с Чаплином общее амплуа — маленький человек, который жаждет самоутвердиться... — Да, совершенно точно. — Комплексующий, несчастный, потерянный... — ...но иногда, знаешь, обидчику своему он может дать хорошо под зад, — бэмс! (чтобы не убить, разумеется). Я, например, когда разозлюсь, могу с кулаками полезть на любую громадину. — Вам суть маленького человека, его проблемы понятны... — Они — мои, я рожден таким, и все это не просто понимаю — чувствую. — У вас до сих пор комплекс маленького человека? — Ну конечно, причем с детства, потому что я эту трагедию его жизни знаю не понаслышке. Скажу так: у меня взгляд маленького человека на все, что происходит вокруг.
— У вас на сегодняшний день более сотни киноролей за плечами... — ...и вас называют королем кинокомедии... — Характер, увы, у меня сложный — с самыми лучшими режиссерами могу поругаться. — Мне кажется, что наиболее среди них — не побоюсь этого слова! — великим, настоящим классиком был Леонид Гайдай, который вас снял дважды... — ...из-за чего я «погорел» у Рязанова. — Каким образом? — Обыкновенным. Сперва Рязанов в «Служебный роман» меня приглашал — там была роль мужа Ахеджаковой. — Какая пара намечалась хорошая!
— Я прилетел в Москву, мы с Лиечкой репетировали... Я вообще эту актрису боготворил и снимался бы с ней с удовольствием — так радовался, что с ней буду играть. Ну, неважно: я, одним словом, готовлюсь, жду вызова, а его все нет и нет. Потом на какой-то премьере в Театре Комиссаржевской — я случайно там был, в ложе сидел — подходит ко мне Рязанов и говорит: «Миша, извини. Просто мы эту роль вымарали — Ахеджакова сама все говорит по телефону». — Так, а при чем здесь Гайдай? — При чем здесь Рязанов, ты хочешь спросить? — Нет, как Гайдай помешал вам сыграть у Рязанова? — Сейчас я приду к этому, не спеши. Спокойно, я тебе все расскажу! После этого Рязанов продолжил: «Миша, не переживай, мы с тобой обязательно встретимся». Ну хорошо, и вот приходит мне на «Гараж» вызов: два месяца нужно сниматься в Москве — там одна павильонная площадка. Я прилетел на «Мосфильм» пробоваться на роль человека с тромбоном, которого впоследствии Сема сыграл Фарада. На пробах была сцена, где мне нужно выйти, а у нас же закрыто все... — И вы справили нужду прямо в тромбон? — Нет, начал дурачиться... Я, в общем, в ударе, импровизирую — они хохочут безумно. «Ну, — думаю, — слава Богу, прошел», и остаются на худсовете (тогда, как ты помнишь, были такие) на роль тромбониста два кандидата: я и Фарада. Уже потом Юра Рабинович (гениальный парень, лучший звукооператор на «Мосфильме», работал во всех картинах рязановских, и мы с ним дружили) перед смертью мне рассказал, что же произошло. На том заседании худсовета сидела жена Рязанова Нина Скуйбина, которая... — ...имела большой вес... — Да, вот имела! «Миша, — поведал мне Юра, — когда ваш вопрос обсуждался, она наклонилась к Эльдару Александровичу и шепнула: «Ну очень смешно, но что-то гайдаевское в нем все-таки есть». Все, утвердили Фараду. — Гайдай вас любил? — Меня?
— А как можно меня не любить? — Ты видишь, это просто смешно, и на такие вопросы я даже не отвечаю: все, мол, решила судьба. Еще после этого был случай, который я до сих пор не могу понять. У нас в Питере, в громадном Октябрьском дворце, готовился юбилей нашего Андрея Петрова... — Композитора? — Да, Андрея Павловича — чудесный был человек! Меня попросили тоже выйти его поздравить, и мы с Вербиным (есть такой в Питере драматург) долго думали, как и что... Придумали, и он на эту мелодию Андрея Петрова: ля-ля-ля-ля ля-ля-ля-ля (напевает песню «Если радость на всех одна») несколько смешных написал куплетов, которые я собирался пропеть. Там был такой рефрен: «Третий должен уйти...», и в конце по сценарию юбиляр должен был выйти, мы обнялись бы, я бы произнес в его адрес несколько теплых слов, вручил спетый текст и со словами «Светин должен уйти» уступил бы сцену следующему поздравляющему. И вот прихожу я на репетицию, а был такой Анатолий Бадхен... — ...главный дирижер Ленинградского концертного оркестра... — Правильно. (Ох у тебя и память, блин, Дима!). Он дирижирует, а мне нужно под этот оркестр петь. Ничего подобного я в жизни не делал, но с наглым видом, конечно, встал и скомандовал: «Ну, поехали!». После первого куплета Бадхен спросил: «Миша, ты что, учился музыке?», а я нос задрал: «Музыкальное училище окончил». — «Ну, тогда уходи с репетиции, ты мне не нужен. Выйдешь прямо уже на концерте», и я не возразил: «Нет, на всякий случай давайте порепетируем». Приезжаю, короче, на торжество... Выйти можно было и со шпаргалкой, но я решил: нет, пользоваться ею не буду — выучу слова и спою как бы от души. Подумаешь, каких-то шесть куплетов... Стою, в общем, на авансцене, держу микрофон, оркестр за мной, зрители впереди — начали! Пою первый куплет, второй, в проигрыше поворачиваю голову к кулисам и вижу — стоит Рязанов (он следом за мной должен был поздравлять Петрова)... Дима, я не то что текст, — вообще все забыл, понимаешь? — но поскольку неопытным в этом плане был человеком, не сказал: «Анатольевич, остановите оркестр, я текст забыл — давайте-ка повторю сначала». Это сейчас я бы так сделал, а тогда до такой степени растерялся, что... «Щас, — думаю. — Подожди... Щас, щас, щас... Тут Рязанов...», а сам какую-то несу тарабарщину — целый куплет промычал. «А-а-а, они там, в зале, ничего не поймут, — это во мне ребенок опять проснулся, — а я мигом соображу». Ну, дурачок! Пробарабанил так, потом проигрыш, и тут вспомнил, слава Богу, слова и допел свою песнь до конца. Тишина наступила невероятная — народ, очевидно, решил, что я сошел с ума. Никто понять не мог: что происходит? И после этого я поздравил Петрова, мы расцеловались... Я передал ему красную папку, пошел со сцены, и когда мы с Рязановым проходили друг мимо друга, он повернулся ко мне со злым видом, — я его таким никогда не видел... — ...да вы что?!. — ...и процедил: «Вот это надо снимать!». Дескать, мало того что гайдаевский, так еще и черт знает что вытворяет. Он даже не понял, почему я сбился! Ну и пусть — объяснять ему ничего не собираюсь и видеть его уже не хочу.
—
Михаил Семенович, а в чем был Гайдая прикол, почему он снимал настолько
веселые и зажигательные комедии, какие у современных его коллег не
получаются? Гайдай, чтобы ты знал, очень редко смеялся... — ...да, он грустным был человеком... — ...и всегда ходил очень задумчивый: «Это не смешно... Это тоже...». Он обожал придумки. «Ребята, — говорил, — с меня бутылка коньяка: придумайте!», и я старался не сплоховать... — Вы у Гайдая импровизировали? — Очень много, и он, слава Богу, как-то хорошо ко мне относился... Я у него, например, придумал прищепки, когда примеряю с чужого плеча пиджак: «Широко!.. Узко!.. Широко!...». Помнишь, Невинный мне его на спине заузил... — Это «Не может быть!»? — Да. Потом собрал в узел шмотки, купленные на срочной распродаже, и под шумок свистнул, естественно, будильник. Спускаюсь и прямо на лестнице встречаюсь с Невинным. Он спрашивает: «Анна, деньги этот бродяга уплатил?». Я киваю: «Уплатил, уплатил — не сомневайтесь», — и вдруг: бр-р-р-р-р! — звонок. — Тоже придумали? — Ну да, что под мышками зазвенел будильник прихваченный. Он пытался меня обыскать — делал это невероятно смешно, и я уходил, а однажды придумал кусочек такой — тоже в «Не может быть!»... У Гайдая каждая сцена не могла просто смениться следующей — она заканчивалась какой-то точкой, репризой, и вот он мучился этим, когда Невинный женил меня на Гребешковой. Помнишь, Слава меня схватил за шиворот: «Ну, поцелуйтесь! Только быстро, быстро!»? Потом к сестре поворачивается: «Ну а теперь, Нюша, побегите в загс, разведитесь с Горбушкиным. Да, и там еще кухонную посуду кому-нибудь загоните». Гребешкова уходит, а мы с Невинным остаемся стоять, и Гайдай все ломал голову: «Тут что-то нужно». И действительно, я тоже понимал: нужно чем-то закончить, и вдруг меня осенило. Подошел к Невинному и говорю: «Слава, послушай. Как только она ушла, поворачивайся ко мне и дрожащим таким голосом говори: «Береги ее!» (после всего, что он с ней сделал. — М. С.) — и так «хлюп!». Гайдай очень любил артистов, очень, и анекдоты любил — умирал, а тогда посмотрел и сказал: «Да, это хорошо». (Звенит телефон). Это у меня? — Отвечайте, Михаил Семенович, отвечайте... - (Наигранно-строго). Я скажу им сейчас все, что о них думаю! (В мобильный). «Але, умоляю тебя, я на интервью. Ну, ты уже?.. Да?». (Вздыхает). Жена! Ты понимаешь, спокойствия в жизни нет — нигде! Кажется, сюда хотя бы можно мне не звонить? Нет, надо телефон отключить — давай так и сделаем! ...Гайдай был в своем жанре великим — он же рисовал по старинке каждый кадрик и показывал, как это должно выглядеть. У него было настоящее кино, а каких артистов он в комедию «Не может быть!» пригласил! — Созвездие целое!.. — Начиная с Даля... — ...и заканчивая Крамаровым, Вициным, Пуговкиным, Филипповым, Куравлевым... — Кто-кто, а Леонид Иович в смешном-не смешном понимал... — У вас было много знаковых кинолент: «Безымянная звезда», «Чародеи», «Сильва», «Дон Сезар де Базан»... — Если честно, когда меня спрашивают, какой фильм люблю особенно, я «Безымянную звезду» называю. Мне нравилось такой характер играть, такого человечка — эта роль пришлась по душе. Козакова я немножко побаивался, но он, слава Богу, мне не мешал.
— Столько прекрасных картин у вас за плечами, но мне почему-то жаль, что в «Золотом теленке» вы Паниковского не сыграли, — это же ваша роль! — Можно отвечу? (Взволнованно). Об этой роли мечтаю давно — мне даже не стыдно ее попробовать после Зямы Гердта, который блестяще сыграл в фильме Швейцера, где снимались Евстигнеев и Юрский. Это мое, для меня написано, там соединилось все: Одесса, Крыжополь, Киев... Я же как свои пять пальцев знал угол Прорезной (тогда улицы Свердлова) и Крещатика, где Паниковский «великого слепого» изображал и где доверчивые граждане его через дорогу переводили... Мне не надо объяснять этот характер, я чувствую ткань, из которой скроены эти люди, — соломенные канотье, полуодесситы-полукиевляне, Самуэлевичи, это мое, мое... — Вы же недавно в «Золотом теленке» сыграли, но почему Фунта? — Объясняю. Когда мне позвонили, что восьмисерийный фильм «Золотой теленок» собираются снимать... — ...Ульяна Шилкина, да?
— (Вздыхает). Бывают вот режиссеры, у которых неудачно выходит, бывает, что они не понимают, за что взялись... (В запале). Ну, ничего, пускай слушают! Когда меня в ее «Золотой теленок» позвали, я сразу спросил: «Паниковский? Всегда готов!». — «Да нет, — услышал в ответ, — на эту роль другой актер приглашен, из Омска, а вам...». Меня три месяца уговаривали: «Михал Семеныч, ну сыграйте, пожалуйста, Фунта — это знаковая в фильме фигура». Это же вице... вице... как его? — ...зицпредседатель... — ...который за всех сидел. Дима, впервые тебе говорю — еще никогда и ни с кем не делился!.. В сценарии все было бездарно немножко написано, а мой текст вообще обкорнали, поэтому я взял роман и сделал роль сам — оставалось только снять так, как я придумал. Что сказать? Не хочу обижать Шилкину — она хорошо ко мне относилась, но... Я за голову взялся: «Что она делает?», а этот Фунт совершенно мне ясен. — Тоже маленький человек... — Именно, конкретно... Он там с Остапом-Меньшиковым разговаривает, так она на моем тексте Олега снимает: как он слушает, но я же не просто говорю — я этого человечка делаю. Он из крыжопольских, корнями оттуда... — На ваш взгляд, Меньшикову роль Остапа Бендера удалась? — Он ее играть не хотел, скажу тебе честно, и, думаю, если бы Олег был заинтересован... Там просто такая создалась атмосфера... Ну, ладно, фильм, слава Богу, больше на экраны не выпускают. — Насколько я знаю, Меньшиков на это пошел потому, что ему платили восемь тысяч долларов в день... — Зерно в этом есть: он хорошо заработал, и дай ему Бог здоровья. У него было 100 съемочных дней — итого вышло около миллиона. Наверное, ради такого гонорара стоило, но он ни во что не вмешивался, его ничто там не интересовало. Я, когда шел сниматься, знал, что у меня есть роль, и все, что нужно, придумал, поверь мне! Там с того начинается, что Остап велел Паниковскому никого не пускать в контору. Написано: «Закрыто» — на обед или еще почему-то, а я, Фунт, пытаюсь войти, и у меня с Паниковским через стекло диаложек такой. «Мне...» — говорю. Он: «Нет»... Я: «К тебе...». Он: «Не имею права»... Я то-то... В общем: «Открой, все сейчас объясню». Это первое. Второе. Паниковский с Шурой Балагановым стоят в стороне и наблюдают, как со мной Остап разговаривает. «Какой человек, — говорят, — посмотри, какой — таких теперь уже нет и скоро совсем не будет. Давай ему стакан чаю нальем». Они подносят мне, чай ставят... — Уважают... — Я пригубил и вдруг сморщился: «Ц-ц-ц! Пышарц!» (это на идиш «моча») — и ставлю стакан обратно, но дело не в этом. Прихожу на съемочную площадку и начинаю искать: «Ребята, а где дверь, в которую я вхожу?». — «Вот она». У меня сразу глаза на лоб: «При чем же здесь эта дверь? Должна быть стеклянная в павильоне построена». — «Нет, Михал Семеныч, есть только эта». — «Как же играть?». — «А вы открывайте ее и входите», и я понял, с кем дело имею. Потом к «Паниковскому» подхожу: «Где Шура Балаганов?». — «Он, — отвечает, — что-то не пришел сегодня на съемку» — а ведь они должны чай мне подавать, я это придумал! — Сцены нет... — Шилкина успокаивать стала: «Ничего страшного, снимем и так — приступаем! Время дорого, вы же знаете». — Актеры — бесправные люди? — Абсолютно, хотя нет, я не прав. На какой-то стадии да, а когда обретают известность, становятся очень востребованными, больше бесправны уже режиссеры. — Даже так? — Популярный актер только тогда в каком-то фильме снимается, когда этого хочет, когда роль у него хорошая и когда режиссер стоящий и знает, что делать. Это важно, поэтому в этом смысле он уже власть имеет. — Многие ваши коллеги от творческих да и внутренних зачастую проблем уходят в беспробудное пьянство. Это правда, что на ваших глазах буквально погибал от водки прекрасный актер Юрий Богатырев? — Да, к сожалению. Мы встретились с ним только в одном фильме «Дон Сезар де Базан», где он свою последнюю роль сыграл, и как-то сблизились — меня к таким людям тянет. Юра был очень добрым, без короны — при том, что крупнейший актер. Мы вместе гуляли, и он все рассказывал мне про жизнь во МХАТе, про Олега Ефремова, про то, как его там гнобят. — Неужели Богатырева гнобили? — Да, они с Ефремовым как-то не ладили, и он со мной этим делился. Мне было интересно его слушать, а потом он стал сильно пить — до такой степени, что себя не помнил. Из гримерной у него забирали лаки, эмульсии — словом, всякие жидкости, где есть спирт, потому что каким-то образом он все это употреблял. С другой стороны, человек был невероятно талантливый, и роль короля Карлоса II сделал очень смешно. «Так, сейчас, — произнес и затолкал вату за щеки. — Как раз то, что нужно». Когда снимался, рядом шел ассистент режиссера и нес перед ним текст, который Юра читал. Жалко его, очень жалко... — На вас, Михаил Семенович, смотришь — замечательный, добрейшей души человек, тем не менее мне рассказывали, что у вас трудный, даже несносный характер... — Актеры, как дети, и бывают очень злыми детишками. — Хотите сказать, что это про вас? — Про меня. В гневе я иногда страшен, а если меня еще обижали, вообще ничего, бывало, не соображал. — Да вы что?! — Меня, Дима, несет, как черт знает что — могу даже в драку полезть. — Неужели дрались? — Еще как! Понимаешь, иногда по Фонтанке идешь в Питере, чтобы где-нибудь в садике прогуляться тихонечко, и прохожие, естественно, узнают. «Здрасьте! Здоровья вам!» — говорят. «Ну, спасибо, спасибо», — им отвечаешь. Они: «Мы так рады! Живите еще 100 лет!» — и все такое. Приятные слова, ты со всеми раскланиваешься, и вдруг поддатый гражданин набрасывается на тебя и за фалды хватает: «Эй! Я тебя узнал». — «Ну, блин! — думаю. — Вот черт!». Прошу: «Уйди отсюда», а он: «Да я же... Я тебя знаю...». Бросается наперерез, дергает за рукава, идти не дает — и это в аллее, в парке, где никого вокруг нет. Как-то я разозлился и так одному врезал, что он улетел далеко — метра на три от меня. Сразу же протрезвел, посмотрел на меня пристально, развернулся и ушел восвояси, но меня еще долго трясло. Это какой-то строитель подвыпивший был — моего роста, седоватый немножко. Я его потом снова увидел и все ему высказал, а он: «Я не такой, я другой...». — Один известный артист, работавший когда-то с Аркадием Райкиным, рассказывал мне, что «Миша Светин был чересчур непосредственным, упрямым и даже наглым» — якобы такое себе с Аркадием Исааковичем позволял, за что любого другого давно бы уже к чертовой бабушке выкинули. Это не выдумки? — Дима, меня иногда, повторяю, несет и заносит, увы, не туда. Реально не ощущаю, что происходит, — немножко, видно, с головой не в порядке бывает, потому что невозможно было у Райкина не понять, с кем ты имеешь дело, и вести себя так, как вел я. Он же взял меня в свой театр, пробив в Министерстве культуры штатную единицу — «ученик Райкина». — Так вы ему пришлись по душе? — Я по душе пришелся?! Сначала он со мной даже разговаривать не хотел, но я применил мамин прием и таки заставил. — За грудки, что ли, схватили? — Почти — я ему пройти не давал: «Минуточку, ну послушайте!». Это в гостинице «Москва» было, которую снесли и опять сейчас строят — я преследовал его там целых шесть дней. Я сказал себе: «Меня ни в этот не приняли институт, ни в тот, а я все равно буду артистом! Пойду к Райкину» — и его в результате добил. Понимаешь, у меня такое чувство возникло: пан или пропал, и оно вспыхивало с новой силой, когда я звонил к нему в гостиничный номер. Во-первых, я даже не понимал, что позвонить можно и с городского телефона (у родственников в подвале, где я жил, телефон был) — я каждый раз приезжал в вестибюль «Москвы», набирал внутренний номер и говорил: «Да, Руфь Марковна, это опять я». — «Ну, и чего вы хотите?» — вопрошала она. «Мне бы два слова Аркадию Исааковичу сказать». — «Он не может сейчас взять трубку, его нет». — «Хорошо, а когда будет?». — «Позвоните завтра», и на следующее утро все повторялось. Шесть дней я с ней так разговаривал, и в последний раз она вдруг спросила: «Ой, а вы где?». — «Как всегда, в вестибюле», — ответил. «Ловите, Аркадий Исаакович спускается», и вот я вижу — живой Райкин... Я тогда знал практически одного такого артиста — его голос звучал постоянно по радио, уже с триумфом прошел фильм «Мы с вами где-то встречались», я обожал все его маски. Для меня это был второй Чаплин, и когда я радостно к нему бросился, он произнес обреченно: «Чего вы хотите?». Увы, так его добиваясь, я и сам не знал, что же мне, собственно, нужно. «Хочу, — выпалил, — у вас в театре работать!». Аркадий Исаакович — человек умный, он увидел, что с идиотом имеет дело, и стал на этом уровне со мной разговаривать. Его текст помню дословно: «Взять не могу, будь вы хоть трижды талантливы — у нас 12 единиц штата». — «Ладно, не надо меня брать, — я был согласен на все, — но послушать хоть три минуты можете?». Он кивнул: «Хорошо, приходите в час дня» — и ушел. Я, помню, еще подумал: «Как, не подал даже руки? Что это такое?», во мне самолюбие заговорило. ...Они в Театре Маяковского тогда играли — гастроли в Москве длились у них по три-пять месяцев. «Я СЕБЕ СКАЗАЛ: «И ЭТО АКТЕРЫ РАЙКИНА? И ЭТО ОНИ ТАК ИГРАЮТ? ДА Я ВАМ СЕЙЧАС ПОКАЖУ, КАК НАДО!». ВСЕ, МЕНЯ ПОНЕСЛО...» — Как я понимаю, в Театр Маяковского вы пришли... — ...задолго до назначенного часа. Стою у служебного входа, и тут на своей «победе» с водителем Сережей подъезжает Райкин. Выходит, руку мне подает, а она такая большая, широкая, теплая... Говорит вахтеру: «Это со мной» — и ко мне обращается: «Идите на сцену». Ушел, а я в растерянности стою — я всего лишь второй раз в жизни в театре. Забрел куда-то в подвал, наткнулся на щит: «Осторожно, убьет!». «Ну, — думаю, — еще пострадаю»... Дальше уже с мерами предосторожности пробирался, пока не попал на подмостки. Смотрю, идет репетиция — актеры миниатюры какие-то показывают, а Аркадий Исаакович в зале сидит. — То, что они изображали, было смешно? — Совсем не смешно. Понимаешь, Райкин и его артисты — это несовместимо: они играли, как обычные эстрадники, плюс еще без реакции зала. Стоя тогда за кулисами, я сказал себе то, что запомнил на всю жизнь: «И это актеры Райкина? И это они так играют? Да я вам сейчас покажу, как надо!». Все, меня понесло, и тут уже никакие преграды не были мне страшны. В перерыве они все пошли — точнее, побежали смотреть на меня в зал. Райкин (он где-то в ряду шестом сидел) позвал: «Эй, товарищ!». — «Я здесь!» — откликнулся. Он: «Пожалуйста, начинайте!». Я огляделся: «Аркадий Исаакович, я так не могу — мне надо, чтобы закрыли занавес». — «Дайте, пожалуйста, занавес!». Я скрылся от всех и потом появился, как обычно эстрадные артисты выходят — приоткрыв тяжелый бархат, и начал читать Чехова. Я для экзаменов в институте «Оратора» выучил: «В одно прекрасное утро хоронили коллежского асессора Кирилла Ивановича Вавилонова, умершего от двух болезней, столь распространенных в нашем отечестве: от злой жены и от алкоголизма». Первую фразу как врезал — Райкин: «Пчхи!». Я остановился: «Ну?». Он: «Продолжайте, продолжайте!». — «Рассмешил, — думаю, — прыснул». Все, я был уже на коне и усилил нажим, чтобы он уже открыто смеялся. Закончил. Пауза. Аркадий Исаакович спросил: «У вас еще что-нибудь есть?». — «А как же. Басня Крылова «Троеженец». Прочел басню. Он опять: «А еще что-нибудь?». Хм... — Понравилось... — Естественно — как могло не понравиться? — Настоящее искусство!.. — Я понимаю, ты шутишь, но нельзя же так зло. Я объявил: «Михалков». На рынке корову старик продавал, Никто за корову цены не давал. Хоть многим была коровенка нужна, Но, видно, не нравилась людям она. 40 лет прошло, а до сих пор помню все, будто недавно было. Снова повисла пауза. Райкин спросил: «Вы можете немножечко подождать?». — «Аркадий Исаакович, я специально приехал — что вы, ей-Богу?». (А я же еще в армии тогда служил — это у меня отпуск был). Он: «Погодите, сейчас». Выхожу в коридор, и тут подходит ко мне женщина: «Я завлит». Улыбается: «Вы Аркадию Исааковичу глянулись, он может в театр вас взять». Я ничуть не удивился: «Ну, это понятно, понятно, а как тут у вас платят актерам?». Клянусь тебе! — ты смеешься, а я на полном серьезе. Она: «За сыгранный спектакль гонорар начисляют плюс у каждого своя ставка». — «Вы знаете, — говорю, — без квартиры я не пойду». Она посмотрела на меня выразительно: «Ну, Аркадий Исаакович еще вас не взял, подождите...».
Так небрежно я выясняю, какие тут условия для работы, а в это время, хромая, подходит какой-то рабочий и спрашивает: «А вы где-нибудь играли?». Я с чувством достоинства: «Шмагу еще в музыкальном училище» (персонажа в пьесе Островского «Без вины виноватые» — Д. Г.). Поворачиваюсь опять к ней и продолжаю беседу: «Так вот... Вы, значит...». Он опять пытается вклиниться, и я возмутился: «В чем дело? Вы видите, я с завлитом беседую. Извините!» — и он пошкандыбал восвояси. Спрашиваю ее: «Какой-то ваш рабочий, наверное?». Она: «Это Зиновий Ефимович Гердт». Я потянулся за ним, но было поздно, — оказалось, они с Райкиным в зале сидели и вместе меня слушали. После этого выходит Сам в коридор: «Вы можете нам еще раз почитать?». — «Аркадий Исаакович, — говорю, — да ради Бога. Садитесь, я сейчас быстро...». Взлетел на сцену, опять выдал весь свой набор, но читал уже так плохо... — Почему? — Ох, так давил, так наигрывал: мол, что это никто не смеется? Слишком старался, а знаешь, когда чересчур начинаешь усердствовать, уходит все. В общем, когда я снова повторил: Чехова, Крылова и Михалкова, Райкин попросил: «Подойдите к нам, пожалуйста, в зал». Спускаюсь вниз, он с Гердтом сидит — я уже знал, кто это такой. Они с Аркадием Исааковичем очень дружили — видно, Зиновий Ефимович с масками ему помогал (долгое время Гердт был актером Центрального театра кукол под руководством Образцова. — Д. Г.). Стою, за спинку стула, помню, уцепился, а он объявляет: «Вы человек, безусловно, способный — я хотел бы взять вас в театр учеником». Короче, он мне пробил в министерстве штатную единицу — «ученик Райкина». Мало того, они специально пригласили мне преподавателя по мастерству и по гриму, а мое дело пока было — на репетициях только сидеть и смотреть, впитывать.
— За это еще и деньги платили? — И весьма неплохие! Как солдату срочной (я еще службу заканчивал) мне полагалось командировочных три рубля раз в месяц плюс махорка бесплатно, а тут за каждый спектакль — по 55 целковых. Это самая низкая ставка, но у меня были полные карманы денег — я их напихивал, напихивал... Естественно, сразу нашел там себе друга, Витю Меркушева — он сейчас в Питере живет, и... (щелкает себя по горлу).
— Да? — Да, Дима, вот не поверишь: как начали мы пить да как пошли девочки и бессонные ночи!.. Утром в гостиницу возвращаюсь — какая в 11 дня репетиция? — Это и было искусство? — Я никогда и никуда совершенно не успевал. Мало того, мы жили в одном большом номере с водителем Райкина Сережей, я приходил в пять утра после девочек с бутылкой и говорил: «Садись, сейчас выпьем. Ты понимаешь, Аркадий Исаакович хорошо этот кусок играет, но тут он не прав, нельзя так» — и в лицах показывал, как надо играть... — Вы хоть Райкину этого не объясняли? — Думаю, что Сережа впечатлениями с ним делился — не может такого быть, чтобы он молчал, ну а я учил Аркадия Исааковича и воочию. Я же к нему прилип, как банный лист к мокрой... ну, ты понимаешь... он от меня отделаться уже не мог — только в туалет я за ним не заходил, а так сопровождал повсюду. Он пришел, гримируется — я рядом сижу. Учусь, я же ученик! «Аркадий Исаакович, этот водевиль вы хорошо, в общем, играете, здорово, но уход вот у вас неправильный». Райкин всегда отвечал: «Миша, это режиссер — не я, а он так поставил, понимаешь?». Короче, житья от меня никому не было, и первый мой враг был — его жена Руфь Марковна, Рома. — Вы, говорят, с ней дрались... — Почти — я же не уступлю! Мне плевать: жена — не жена... — Кошмар! — Понесло меня — будь здоров! Помню, мы с ней по поводу того, почему в определенном месте аплодисменты идут, сцепились. Этого наверняка ты не помнишь — была такая программа «Времена года», и Аркадий Исаакович пел там песенку. В первом отделении он играл жениха — водевиль такой, и в «Людях и манекенах» тоже потом была эта песенка, такой куплет (напевает): Того бы следовало высечь,Кто, размахнувшись сгоряча, Заломил 15 тысяч За ширпотреб, за «москвича». Товарищи министры, замы, Избавьте от подобных цен. Я говорю об этом прямо. Я не боюсь, я манекен. Это 56-й год, оттепель. Та-ра-ра-рам!
— Смело! — Зал замирал, возникала пауза, и потом начинались бешеные аплодисменты. Рома доказывала мне, что аплодируют, потому что он поет: «И заломил 15 тысяч за ширпотреб, за «москвича». — «Нет, Руфь Марковна, — я возражал, — аплодисменты потому, что «Я не боюсь... — ...я манекен»... — ...понимаете?» — «Миша, нет!». Доходило до перепалки: «Вы не понимаете!». — «А вы не умеете!». — «Я... я!..». — «А вы бы вообще молчали. Не соображаете ничего!». — «Да я вам!..». Ну, покричали раз, два, а потом захожу к одному актеру (Улиссов, по-моему, его фамилия): «Как вы вообще гримируетесь?». Он: «Нас, Миша, так в институте учили», а я фыркнул: «Говно этот ваш институт» — и ушел. Последней каплей стал конфликт, который разразился во время спектакля «Времена года». Аркадий Исаакович в костюмчике с розочкой стоял у портала и ждал выхода. Уже музыка началась: тара-ра-рим, тара-ра-рим, пам-пам... и он напевал: «Тара-ра-рим», — уже весь в образе жениха. В это время подходит ученик Миша... — Светин... — ...в смокинге актера Теренкова, который из театра ушел, и говорит: «Аркадий Исаакович, дайте мне розочку — я вам сейчас покажу... Посмотрите, как это сыграю». Без комментариев... Аркадий Исаакович вежливо мне ответил: «Мишенька, слушай. У нас в зале чехословацкая делегация сидит, понимаешь, поэтому сегодня не надо, а потом мы подумаем». — Нервы стальные... — Ну до чего интеллигентный, до чего выдержанный был человек! Это же надо мне было додуматься попросить у него: «Дайте мне розочку!»... Он просто образец был терпения... — Вас после этого выгнали из театра, да? — Подожди, не сразу — у него еще припадок сердечный из-за меня случился. — Да вы что?! — Да, когда я хлопнул перед его носом дверью и сказал: «Ну ладно, меня здесь не понимают, не ценят... Все!».— Страшный вы человек... — Тихонтовский, директор Театра миниатюр, схватил меня, бросил на диван и воскликнул: «Что же ты делаешь, что себе позволяешь? У него из-за тебя припадок!». Мне принесли бумагу: «Подпиши заявление, что увольняешься», но я не хотел, отказывался: «А вот и не подпишу». Вообще, в театре уже, как я понимаю, среди актеров сложилось обо мне мнение. Им же только дай пищу: «Такой сумасшедший Миша... Куда ни придет — сразу скандал... Опять Миша...» (крутит у виска пальцем). Иногда, когда я попадал изредка на репетиции и их смотрел, доходило вообще до смешного. Там была, например, актриса Малоземова, и, помню, играли сцену, где ей нужно было плакать. У нее не получалось, Райкин сердился: «Ну что ты?..». Она тихонько ко мне подошла: «Миша, а как бы ты сыграл, чтобы плакать?». Я ей: «Удерживайтесь, старайтесь не заплакать, а наоборот». Через пару минут Райкин ей посоветовал: «Надо удерживать себя от слез, вот как будто нельзя плакать — тогда все получится».
— Перед публикой вам заплакать легко? — Тяжело — я никогда не могу выдавить слезы. Когда в «Доне Педро» мне нужно в одной сцене плакать, отворачиваюсь спиной к зрителю и делаю так (слюнит палец и размазывает под глазами). — Райкин вас выгнал, и что было дальше? — Пошел на актерскую биржу — она в это время проходила в Москве. Туда изо всех маленьких городков Союза понаехали директора провинциальных театров... — ...и вы отправились по городам и весям? — К первому, кто меня пригласил, и поехал — не спрашивая, что да как. Взял подъемные, оставил в залог свой диплом музыкального училища... — ...и оказались в захолустном Камышине? — Точно. — С Райкиным вы после этого виделись? — Впервые году в 74-м. — Вы были уже популярным? — Нет, еще вообще не снимался — первый мой фильм в 75-м вышел, а в 70-м я только в Питер приехал и начал играть в Малом драматическом. — Как же вы с Райкиным встретились? — Просто — я к нему сам пришел. У нас в Питере рядом с Мариинским театром есть такой Дворец Первой пятилетки, где всегда проходили чьи-то гастроли. Я давно к Райкину собирался — какой-то осадок у меня был, и тут, наконец, решился: «Зайду!». Только служебный ход миновал, актеры меня увидели: «О, Миша! Слушай, сейчас Аркадий Исаакович читает свой монолог». Он уже с одним большим монологом выходил — весь седой, очень худой, сгорбленный. Когда у него работал, у него только прядь седая была, а тут побелел резко. Потирая руки, актеры мне говорят: «Сейчас он после монолога придет, а мы ему скажем: «Корреспондент». Все собрались, предвкушая сцену, я тоже стою... Входит Аркадий Исаакович, увидел меня: «О, Миша! Ну, как у вас в Киеве? Как мама?». Видел бы ты разочарованные лица окружающих! Я подошел, мы пообщались... Он все помнил — про Киев, про маму. Тогда она у меня болела, и я рассказывал ему, когда приезжал из дома, что у меня делается. Он же весь в проблемах моих был — просто я тебя подробностями не нагружаю, и я ему рассказал, какие играю роли: мы очень серьезно поговорили. Прошло помутнение, детство ушло полностью... — Вы же еще, знаю, отказали самому Гайдаю — и это после того, как он дважды вас снял... — Я сделал большую глупость, обидел Леонида Иовича... Виноват и очень об этом жалею! — Что хоть за фильм был? — «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-бич опять идут дожди». Я в Москве находился — меня предупредили, что буду сниматься, но когда принесли сценарий, прочел его и тут же позвонил Гайдаю: «Леонид Иович, эту роль я играть не буду». — «Почему, Миша?». — «А потому что, когда в «Частном детективе, или Операции «Кооперация» дочка спрашивает моего героя: «Папа, что будем делать?», я говорю: «Прощаться», а тут главный мафиози говорит: «Нам пора...», — и Кац подсказывает... — ... «...сдаваться»... — Да, — ну как это можно? Гайдай вздохнул: «Хорошо, Миша, а что бы ты хотел сыграть?», и Миша вместо того, чтобы сказать: «Я быстренько посмотрю» или «Простите, я сейчас не готов», брякнул: «Надо подумать». Это его разозлило... — ...и в результате Каца сыграл Джигарханян... — Конечно, причем сниматься поехал в Америку. Вот ты говоришь: ребенок... Я даже не знал, что в Штатах съемки, а Джигарханян, я тебе скажу, 21 день там сидел: быстренько, за три съемочных дня с ролью справился — и гуляй... После этого с Гайдаем мы встретились на «Мосфильме». «Ну, как дела, Миша?» — спросил он. «Ничего, — я ответил, — все хорошо». Ты понимаешь, я же имел еще глупость его упрекнуть... (В сердцах). Дима, какой идиот Светин! Говорю же, что надо быть во (крутит у виска пальцем), чтобы спросить: «А почему, Леонид Иович, вы не сказали, что съемки в Америке? Я, может, и согласился бы». Он вспылил: «А, Миша, так это твоя принципиальность такая?».
— Вы же, знаю, со многими ссорились... Покойный прекрасный актер Игорь Дмитриев, тоже ленинградец, санкт-петербуржец, рассказывал мне несколько лет назад, что вы жутко с ним разругались... — Ты хочешь спросить, почему? Знаешь, есть такой анекдот? Один мужик говорит: «Вася, идем ко мне, посидим, выпьем». Тот насторожился: «А что скажут дома?». — «Да не переживай, все в порядке». Пришли, сели за стол, хозяин командует: «Маруся, быстренько бутылку и закусон! Только в темпе, чтобы я ни секунды не ждал». Как забегали все вокруг: бедная жена бутылку несет, теща тащит закуску... Вася не верит своим глазам: «Слушай, как ты это все так устроил?», а приятель его говорит: «Ты понимаешь, у меня есть кот...». — «Ну?». — «Однажды он кусочек мяса стащил со стола, и я его предупредил раз. Когда он стащил колбасу на кухне, предупредил два, но когда стащил кусок рыбы прямо у меня из тарелки, я сказал: «Три!» — и выбросил его с 11 этажа. У тещи уже два предупреждения, у жены одно»... То же самое получилось у меня и с Игорем Борисовичем. Вот у кого был характер! Он обидел меня раз, обидел второй, и когда это случилось в третий раз... Впервые это произошло на репетиции «Дона Педро», куда пришла моя доченька. Я спросил Казакову, нашего худрука: «Можно Света посидит?» — мы еще только читали слова и просто вставали, ходили немножко... Та: «Конечно, Михал Семеныч». Дочь тогда еще маленькой была, но Игорь немножко забывал текст и злился, злился (он, кстати, был потом у моей дочери на свадьбе, мы близко дружили), а в конце произнес: «Татьяна Сергеевна, чтобы больше в репетиционном зале посторонних не было!» — и ушел. Естественно, я обиделся. Во второй раз... Сейчас вспомню, что же там было... А-а-а, он дважды сорвал спектакль, причем первый — на выезде — устроил дикий скандал, дебош. Когда у него юбилей был, я сказал: «Не буду у тебя выступать». Это стало второй ссорой, но мы еще разговаривали, а последний раз в Самару с «Доном Педро» приехали. Сели в машину — пикапчик такой, едем из аэропорта, я что-то ему, сидя вполоборота спиной, рассказываю, и вдруг он начинает материться со страшной силой. — Интеллигент Дмитриев? — Да, и такой дикий, отборный мат, а там женщины, которые нас встречали, посторонние... «Игорь, — делаю ему замечание, — перестань, неудобно...». — «Пошел ты на... — раздается ответ, — я всех... мне все... я...». — «Что ты делаешь? — увещеваю его. — Это же люди, мне стыдно». — «Да я...» — и нарочно загнул трехэтажным. — Может, он выпил? — Ни грамма — мы вместе летели, и он был совершенно трезвый. Просто нашло на него, и когда мы зашли в лифт, сказал ему: «Игорь, больше с тобой разговаривать я не буду». Он, выходя, хмыкнул: «Не будешь? А с кем ты играть собираешься?». Думал, это так, шуточки, но я оскорблен был до глубины души, поэтому ответил: «И играть не буду с тобой — все!». Потом он пытался наладить со мной отношения: «Миша, привет!», но я отворачивался. Вот такой я — меня хоть убей, но от слова своего не отступлюсь. — Спустя несколько лет у него жесточайший случился инсульт, практически отнялась речь, он так перед смертью мучился... — Я знаю... — Вам в тот момент было его жаль? — Конечно. — Вы бы пошли на его похороны? — Ты что? Обязательно! Я очень переживал, терзался, что в Питере тогда не был, и сейчас думаю: «А может, это я не прав? Может, надо было поступить по-другому?». Впрочем, а как иначе? — он был очень неспр... ну, занозистым таким человеком, хотя и разносторонним. — В одном из интервью вы сказали: «В Советском Союзе был душевный человеческий театр, а теперь трюки, схемы и голые бабы»... — Сейчас со сцены уходят последние наши Актеры, и театр все больше становится придуманным головой, а не пропущенным через душу и сердце. Ставится так, играется так... Безусловно, каким-то зрителям это нравится, но большинству — нет. Я, например, смотрел поставленный у нас в Театре комедии «Ревизор» (дергается, как марионетка) — эту схоластику не люблю. Ну как объяснить? Мне глубину подавай, характеры... — ...и индивидуальности, правда? — Вот именно! Мы — я и тебя, Дима, имею в виду! — любили Актеров. В детстве я бегал за Свердлиным, за Охлопковым, а ради Алейникова готов был на что угодно. И ради Андреева — слава Богу, здесь, в Киеве, мне посчастливилось быть его партнером. — Ничего себе! — Да, мы с ним в картине «Сапоги всмятку» по чеховским рассказам снимались — я играл Муркина. Если ты помнишь, в гостинице, когда перепутали сапоги. «Фортепьянный настройщик Муркин, бритый человек с желтым лицом, табачным носом и с ватой в ушах вышел из своего номера в коридор и дребезжащим голосом закричал: «Семен! Коридорный!». Ой, там такая история, а Андреев играл Блистанова и за мной гонялся... — Да, были актеры! — Ну! Сила! Мощь! — Энергетика! — Интеллект — как это ни странно, несовместимо!.. Харизма, талант, безумное обаяние — все то, чего не хватает нашим артистам сейчас. С сильнейшим обаянием были и Мордвинов, и Алейников, и Меркурьев — все они очаровывали в первую очередь неповторимой индивидуальностью. — В актере она либо есть, либо ее нет... — Они с этим рождены были, им было дано от Бога, а сейчас артисты много придумывают. Смотрю иногда: ну да, хорошо работает, молодец, здорово, — но в него не влюбляюсь. — Меньшиков, Маковецкий, Миронов, Машков — хорошие, на ваш взгляд, актеры? — Очень, но они все-таки как бы замыкают еще предыдущее поколение. Это уже не молодые артисты, а среднего возраста, а молодежь только и умеет, что прыгать, танцевать, стоять синхронно на голове, раздеваться и шокировать зрителя. Сразу ажиотаж: «Ой, какой ужас! Такое там делалось — они были голые». — «Мужики голые? Что ты говоришь! Надо немедленно посмотреть» — и таких людей в зале много. Настоящая интеллигенция ходит на какие-то определенные спектакли, на конкретные имена — вот почему у Табакова театр все-таки остался театром? Там есть, разумеется, современные какие-то детали, решения, но все равно Московский художественный остается человеческим. Главное там — человек: не декорации, не действие... — ...не музыка и спецэффекты... — Поэтому там все классно. «НА ЖЕНЩИНУ Я МОГУ ВСЕ ПОЛОЖИТЬ — НЕ ТОЛЬКО ГЛАЗ» — В свое время вы сыграли в картине «Любимая женщина механика Гаврилова», а любимая женщина актера Светина — актриса Бронислава Проскурнина, с которой вы вместе уже много лет. Вы полюбили ее, когда ей было всего 17, — она работала с вами в Камышинском драмтеатре... — Да, мы встретились, было дело... (Смеется). Как муж говорю... — Она была выше вас на две головы? — Не на две, а приблизительно на одну. Или чуть-чуть выше... Она крупнее. — Сколько вам было лет? — Мне 27, а ей — 17 с половиной, по-моему. Мы расписываться пошли... — Сразу же в загс рванули? — Не сразу, потому что... хотя вообще-то, конечно, сразу, да. Мы пришли, а нам: «Ребята, давайте-ка через полгода. Невесте еще 18 нет, мы не имеем права...». Я: «Ну что вы, мы ведь уже...» — и все равно поженились. — Чем со своим ростом и вроде неказистой внешностью вы взяли девушку в 17 годков? — Если бы ты увидел Проскурнину тогда, не задавал бы такой глупый вопрос: с чего да почему я на ней, так сказать... — Нет, почему вы на ней женились, понятно, но она что в вас нашла? — Знаешь, эта загадка меня самого мучает — не понимаю до сих пор. Я у нее допытывался: «Чего ты ко мне прицепилась?.. — ...что звонишь мне, в конце концов, бесконечно?..». — В конце-то концов! Без... без перерыва! Вот только-только... Нет, это невозможно! Она в Малом драматическом работает, у Додина, откуда я в свое время к Фоменко ушел — тот меня пригласил в Театр комедии. Моя жена не только актриса хорошая, но и правильно кормит меня, следит за диетой, ухаживает. — Женщины всю жизнь вас атаковали — почему? — Не знаю, чего они ко мне постоянно цеплялись. Женщины у меня были, и много — в молодости я был в этом смысле бандитом, просто хулиганьем. Несколько случаев настоящей любви помню, а так — гулянка... Время послевоенное, голодное — стакан водки, кружка пива — и пошли куролесить. — А огурец? — Даже огурца не было — кусочком хлеба с солью порой закусывали. Когда я служил в Умани в армии, мы с моим другом, тоже Мишей, заходили к одной бабке, давали по пять рублей... Она наливала стакан первака и давала кусочек черного хлеба, посыпанный солью. Мы фуражечки набекрень — и по бабам. Вытворяли такое — ну невозможно: меня же удерживать надо. — Геройские были ребята... — Самогон я, пожалуй, люблю до сих пор и несколько лет назад где-то на свадьбе украинской здесь в Петривцях с большим удовольствием его пил. — Недавно вы мне признались, что жена до сих пор вас ревнует, потому что еще можете положить на женщину глаз... — На женщину я могу все положить - не только глаз. — И кладете? — А как же, но что ты у меня самое сокровенное выпытываешь? Да я еще как-то так... Дамы ко мне действительно хорошо почему-то относятся — считают, что я медвежонок такой, стараются приголубить. — Обманчивое впечатление: после стакана водки вы, мне кажется, непредсказуемы... — Очень обманчивое! Во мне, конечно, и это, и то есть — как в любом человеке, и, естественно, мы ревнуем. Когда после спектакля подходят женщины, цветочки всякие дарят, целуют и ручку захватывают: «Дайте я вас!..», «Можно вас!..» (тычет в щеку пальцем), думаю иной раз: «Вы что, с ума сошли, что ли?», но вслух говорю: «Ну, давайте, давайте!..». О, я с каждой могу разговаривать и для всех нужные слова нахожу. Люблю пообщаться с уборщицей, с продавщицей — с кем угодно, лишь бы она меня слушала.
— Ваша единственная дочь Света живет с дочками и мужем в Америке — по ним скучаете... — Скучаю, Дима, не то слово — вот сейчас она всего на пять дней прилетит... Вырывается иногда сюда, чтобы мы обнялись не по скайпу. — Это правда, что вы, особенно когда тоскливо, часами можете играть дома на синтезаторе, пианино, аккордеоне? — Да, эти инструменты у меня есть, кроме пианино, — на нем иногда упражняюсь в других местах. Еще могу петь, но что-то в последнее время разленился. — В шахматы сами с собой не играете? — Ой, в них перестал — я ведь увлекался ими с трехлетнего возраста. Помню, сидел где-то (вокруг стояла толпа), фигуры передвигал и у кого-то выигрывал: клянусь, меня фотокорреспондент даже снимал. Вспышка магния, и я: «А!» (поднимает вверх обе руки). Таким в газете и поместили. Тогда во дворах, где мы жили, были форпосты, где собирались жильцы, в шахматы играли. — У вас, Михаил Семенович, есть то, чего не купишь ни за какие деньги, — не вдолбленная в сознание, а настоящая, от сердца идущая, народная, если одним словом, любовь. Я же вижу, как люди буквально распахивают вам навстречу сердца, потому что, увидев вас, невозможно не улыбнуться, не сказать что-то доброе... — Я в этом смысле счастливый и удачу свою ценю. На улице, например, каждый навстречу идущий обязательно улыбается, и даже на похоронах, где иной раз бываю, человек посмотрит на меня и вдруг улыбнется. Мне неловко становится, но и приятно — ведь не дежурная это улыбка, а хорошая, добрая. — Скорбь по покойнику, значит, неискренняя... — Ну, если с этой зайти стороны, очевидно. Нет, ни о чем в прожитой жизни я не жалею и с удовольствием готов еще играть, сниматься, танцевать, прыгать... Я рад, что люди хохочут и хлопают, — для меня выше кайфа на сцене нет, а это происходит постоянно. Когда аплодисменты идут — о-о-о! Из-за того, что остальные актеры, вышедшие на поклоны, стоят ждут, я вынужден задом ретироваться. «Спасибо!» — кричу публике, а за спиной уже слышу: «Миша, больше не выходи!». Очень приятно, что зритель ко мне так относится, и я, вот честно тебе скажу, Дима, с открытый душой к людям иду. Купить и продать меня можно в два счета, если со мной по-доброму, и, к сожалению, не всегда близкие это понимают. Увы, на многих могу накричать, а потом сокрушаться: «Зачем же я этого человека обидел? — лучше спросил бы: «А как вы живете, о чем думаете?» — меня начинают грызть сожаления... Жизнь — она интересная, разнообразная, и чем дольше человек живет, тем больше начинает ценить каждый день. Вот сейчас мне много предлагают сниматься, а я: «Нет-нет!» — неохота мне с ними, что-то не нравится, нехочу. Мне говорят: «Миша, ты уже можешь все бросить и отдыхать», и я из духа противоречия опять начинаю работать. Буквально подряд в двух фильмах довольно приличных снялся: куда-то бы ни за что, а вот в Киев всегда с большим удовольствием приезжаю. От многих приходится слышать: «Киев мы обожаем!», но куда им до меня! Вот я действительно его люблю, потому что никто до сих пор лучше меня не знает здесь каждый камушек, и когда звонят из моего родного города, я сразу таю: «Киев? Будем разговаривать», и начинается. Уже предвкушаю, как сюда полечу... — Сейчас, Михаил Семенович, мы с вами выпьем где-нибудь по стакану водки, хлебом-солью закусим и пойдем по центру гулять... — Пойдем, Дмитрий Ильич, пойдем, только наденем очочки — не будем внимание на себя обращать. Ты знаешь: когда я хочу, никто меня не узнает — я ухожу от взгляда вот так (наклоняет голову, прикрывается рукой) — и все. Вообще, скажу тебе напоследок... Как был я мальчишкой, так им фактически и остался. Да, накопил опыт, да, за спиной годы, но все равно остаюсь взрослым ребенком. Некоторые удивляются, но мне хорошо, поэтому, если бы суждено было вторую прожить жизнь, я ничего бы не стал в ней менять. Опять торговать на рынке? Да запросто, потому что мне это все было тогда интересно, поэтому, дай Бог мне здоровья и подольше пожить. Внучки вот у меня растут... Одна будет точно актрисой — в меня. Так танцует, такие выдает хохмы — рот не закрывается. — Ну нет, это не в вас... — Хотя да (смеется), ты прав — я мало разговариваю... Смотрю, что она выделывает: танцы показывает, что-то говорит беспрерывно, — и думаю: «Надо бы мне научиться иногда слушать партнеров, понимаешь? Не только самому языком молоть». Старшая внучка Аня (ей 22 года) рисует, в академии учится... Ее единственную такой юной туда приняли — она еще школу заканчивала. Картины ее на выставках экспонируют — ты представляешь? Откуда это, не знаю. Это вот не мое, я совершенно рисовать не умею, разве что две точки и носик, а на малую, на 10-летнюю Сашку, имею надежды. Красивая, и обаяние смертельное: улыбнется — и все! Поэтому, Дима, будем радоваться, видя чьи-то чужие улыбки, и улыбаться сами. Может, удастся сделать жизнь веселее? Надо обязательно постараться, чтобы на земле больше человечности было, чтобы люди друг друга любили! Дмитрий Гордон http://www.bulvar.com.ua/  Сформировать ссылку на статью для вашего сайта | Просмотров: 150 | Отправить на e-mail
|
||||||||||||||||||||||||||||
У Михаила Светина дар поистине уникальный — он может быть
смешным, не гримируясь, не клея себе нос, не нахлобучивая парик и не
корча рож, а то, что артиста в свое время наградили премиями «Золотой
Остап» и «Золотой софит», лишний раз подтверждает: такой талант — на вес
золота. Другой бы на месте актера давно конвертировал бы его в ходовую
валюту, влившись в ряды какого-нибудь «Аншлага» или «Кривого зеркала»,
но Михаил Семенович очень взыскателен во всем, что касается творчества, и
на понижение не работает. В юмористических телешоу не участвует, в
сериалах практически не снимается, хотя вполне бодр и полон сил: в
питерском Театре комедии, где служит уже 30 лет, играет четыре-пять
спектаклей в месяц плюс столько же — в антрепризе.
Ваш коментарий будет первым