Алекс Рапопорт

В 39 году, выбирая, куда после школы поступать, я впервые пришел в Юридический институт. На первом этаже висело объявление о семинаре, который ведет Осип Брик. Это меня заинтересовало, я писал стихи, хотел быть поэтом. И еще – я увидел в вестибюле красивую студентку. В общем, мне там понравилось, даже плакаты о соцзаконности впечатления не портили. И я подал документы в приемную комиссию.

Я писал тогда под сильным влиянием футуристов, и Осип Брик одобрил мои стихи. Вскоре он пригласил к себе на Старопесковский. Там я впервые увидел Лилю Юрьевну. Надо сказать, она тогда не произвела на меня никакого впечатления. Мне было 16 лет, а она родилась в прошлом веке, 1891 году и казалась мне старой. Красивой я ее не находил. Когда речь заходила о стихах, она повторяла всё, что говорил Брик. Он что-то хвалил – она тут же присоединялась. Мне это казалось смешным.

Попав к ним впервые, я сначала не понял, о каком Володе (только по имени, с придыханием, никак иначе) они часто говорят, было впечатление, что этот человек ненадолго отлучился, и вот-вот зайдет. Потом я понял, что в доме поддерживается культ Маяковского. Меня это раздражало, казалось неестественным. На видном месте стоял бюст Маяковского, вылепленный Лилей Юрьевной (еще до революции она брала уроки лепки, была в этом профессиональна, но не выше среднего уровня). Брику – его она от себя не отпускала – Лиля Юрьевна нашла женщину, гражданскую жену, которая и сопровождала Осипа Максимовича до конца жизни. Он умер от сердечного приступа зимой 45-ого. Отношения у них были, как у «товарищей по цеху», а бытом Брика и прочим, что ему необходимо, ведала та, найденная Лилей женщина Евгения, которая на Спасопесковском, как правило, не появлялась. Сейчас я бы сказал, что это была попытка создания новых отношений, семьи нового типа, идея, популярная в начале века не только в богемной среде и созвучная темпераменту Лили Юрьевны.

Женщин у нее в салоне не помню, во время моих визитов их не было. Со всеми своими любовниками она сохраняла хорошие отношения, отпускать кого-то было не в ее правилах. Она была уже замужем за Бриком, когда к ним на дачу в Малаховку стал приезжать Маяковский, он ухаживал за Эльзой, ее младшей сестрой. У Маяковского была нестандартная – как и положено футуристу – большая визитная карточка, увидев ее на столе, Лиля Юрьевна сказала: «Володя, вы потеряли свою вывеску». Кончились эти «подкалывания» тем, что с Эльзы он переключился на старшую сестру.

После смерти Маяковского она полюбила командарма Примакова, на фотографиях конца двадцатых заметно сходство между этими людьми: у Виталия Примакова крупной лепки молодое лицо, короткая стрижка, даже папиросу он держит похоже, психофизика у обоих явно совпадала. Помимо военных способностей Виталий Маркович писал документальную прозу, владел английским, был по рекомендации Генштаба военным советником афганского короля, потом военным атташе в Токио, Маяковский в 27-м году просил его дать для «Лефа» очерк об одной из этих стран. В начале тридцатых Примаков переехал к Брикам на Спасопесковский, они счастливо жили втроем, в 33-ем Примаков учился в германской академии Генштаба, Лиля Юрьевна ездила к нему в Берлин, откуда писала Осипу трогательные письма о том, как по нему скучает. Повторяю: интимные отношения между Бриками давно прекратились. Идиллия продолжалась до ареста Примакова, замкомандующего Ленинградским военным округом в августе 36-го. Он входил в первый эшелон армейского верхушки, с которого начались репрессии среди кадровых военных. Вместе с Якиром, Уборевичем, Тухачевским его расстреляли в июне 37-го года.

Когда речь на Спасопесковском заходила о литературе, значимым было только мнение Брика, в доме авторитетом был он. Присутствовал еще третий член семейства – Катанян – он повторял мнение Лили и Осипа. У Брика была невероятная память, он помнил многое и цитировал многих. Если находил стоящие строки у своих студийцев, искренне радовался и приглашал к себе. У них был настоящий литературный салон. На Спасопесковском я познакомился с Кирсановым, с Дудинцевым, со Слуцким, который учился на Юридическом, уже на старших курсах, его Брики опекали особенно. Тогда я преклонялся перед Осипом Максимовичем. Хотя его литературоведческие опусы не выдерживают сравнения – просто рядом не стоят – с работами таких авторов ОПОЯЗа, как Тынянов, Шкловкий или Якобсон. Мозги этого человека я уподобил бы огромному, содержащемуся в идеальном порядке складу в супермаркете. Искусственный свет, приглушенный гул вытяжной вентиляции, высокие до потолка стеллажи, узкие проходы между ними… Да, он любил литературу, и волею судеб был в нее заброшен. Но феноменальная память плюс склонность к анализу плюс хороший вкус не равняются творческим способностям. Творческие способности – что-то другое.

Так я думал о нем, пока не посмотрел гениальный фильм «Потомок Чингисхана», снятый Пудовкиным по сценарию Осипа Максимовича.

Началась война, я отказался от брони, которую давал Юринститут, отнес заявление в военкомат. Меня призвали в училище, перед выпуском дали звание лейтенанта, с ноября 42-го года я командовал взводом связи при штабе 31-й армии. С фронта писал Брикам, посылал новые стихи, Лиля Юрьевна отвечала, ее письма у меня сохранились. Она отнесла мои стихи в «Смену» и в апреле 44 года появилась первая публикация, подписанная: лейтенант NN, действующая армия. Мне было тогда 20 лет.

Два раза во время войны, (армия готовилась к передислокации), я получал короткий отпуск, приезжал в Москву и заходил на Спасопесковский. У меня имелись водка, (она стоила баснословно дорого) и мясные консервы, которых в продаже не было вообще. Брики после годичной эвакуации вернулись в разоренную квартиру и разделяли все тяготы военного времени. Но я сравнивал с фронтовой обстановкой, поэтому мне не казалось, что они нуждаются.

Во время моего второго визита – за столом Брик в строгом костюме (только что пришел из агентства, работал в «Окнах ТАСС»), Катанян в домашней кофте и я в военной форме – Лиля Юрьевна потчевала нас кофе со сливками; подала его в маленьких японских чашечках. А я прибавил солдатские сухари из ежедневного пайка. Это «кондитерское изделие» им в новинку. Мои рассказы о фронте тоже в новинку, они сильно отличались от газетного ура-патриотизма. После кофе Лиля Юрьевна читала последнее письмо Слуцкого. Вдруг сама себя оборвает: «Что же вас держу?! Леонид, немедленно, немедленно идите в «Метрополь»!

Общее недоумение: с какой стати мне идти в «Метрополь»?

Оказалось, только что в СССР через Харбин вернулся Вертинский, остановился в «Метрополе», завтра у него концерт. Я могу сослаться на Лилю Юрьевну. О Вертинском я знал немного, до войны в доме была пара выпущенных в Риге патефонных пластинок. На меня, выросшего на советских песнях 30-ых годов, они впечатления не произвели. Но если Лиля Брик советует… В «Метрополе» в тот день оказался впервые и уже в вестибюле был подавлен и важностью швейцара, и непривычной роскошью. Маэстро не принял, он почивал, но его импресарио, услышав рекомендацию, любезно дал контрамарку. Концерт Вертинского в военной Москве 44-го года никак не вязался с тем, что я прежде видел и слышал с эстрады. Аристократическое грассирование, напудренное лицо, нервные кисти рук, тексты, которые он писал или выбирал у поэтов начала века – всё это показалось странным, чужеродным, неуместным. «Белогвардейское искусство» - по-военному определил я.

В зале было битком, слушали его затаив дыхание.

Ури Каган, присяжный поверенный и юрисконсульт в австрийском посольстве, увлекался поэзией Гёте и назвал старшую дочь в честь Лили Шенеман, возлюбленной великого поэта. Nomen est omen, имя – это судьба. Лиле Каган, в замужестве Брик, суждено было стать возлюбленной поэта, душеприказчицей его наследия, преданным литературным агентом после его смерти. Это было то, к чему она подсознательно стремилась, и что придавало смысл ее жизни. Не будь Маяковского, ее витальность, не обращенная в творчество, ушла бы в пустоту, а сама она, талантливая дилетантка во всем, превратилась бы в окололитературную даму. Обывательское существование – вот то, чего она всеми силами стремилась избежать.

У ее младшей сестры Эльзы, судя по всему, подобной психологической проблемы не было. Она тоже связала свою жизнь с великим поэтом, стала женой Луи Арагона. Также, как и старшая, сохранила фамилию, доставшуюся от первого брака. Но Эльзе Триоле, участнице французского Сопротивления и французской писательнице, удалось реализовать себя прежде всего в романах, удостоенных Гонкуровской премии.

Старшая сестра тоже реализовывала себя в романах, но в других.

На ее обостренную чувственность повлияло событие, случившееся в старших классах гимназии. У Лили завязался роман с юношей, дававшим на дому уроки музыки. В квартире была сестра учителя, но ее присутствие на кухне не помешало героям, репетировавшим в столовой на диване. После этого первого и единственного случая Лиля, если только верить ее дневнику, возненавидела молодого человека и больше с ним не встречалась. Через пару недель выяснилось, что она беременна. Такое редко случается после первого раза. Скандал в доме, аборт у надежного врача, прекращение учебы, «ссылка» в провинцию к дальней родне.

Когда она жила с Маяковским, отвоеванным у младшей сестры, то был «свободный союз». Каждый из участников мог, не скрывая, заводить любовные отношения вне «семьи». В этой ситуации невозмутимость сохранял только Осип Брик, двое других беспрестанно выясняли отношения. Судя по всему, Лиле такая ситуация нравилась, возбуждала ее, а Маяковского тяготила. Он стремился из этого круга выйти, перевести вновь зародившиеся отношения в постоянные, но всякий раз безуспешно. Не получилось и не могло этого получиться ни с Элли Джонс в 26-м году в Америке, ни с Татьяной Яковлевой, с которой его в 28-ом году в Париже познакомила Эльза Триоле, ни с Вероникой Полонской, последней любовью, женой мхатовского актера Яншина.

Что касается Лили,то она умела нравиться и умела удерживать около себя. «Нужно внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но другие этого не понимают, – вспоминает ее слова Василий Катанян, – И позволить ему то, что не разрешают дома. Например, курить, ездить куда вздумается. Ну а остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье».

 В 46-м году я демобилизовался и вернулся в Москву. Звоню Брикам, трубку берет Лиля Юрьевна. Я говорю: «Это Леня». И по ее вопросу понимаю: она меня не помнит. Мне обидно стало, я выпалил: «Лиля Юрьевна, это же я, ваш ученик!». Пауза. «Ученик?.. В каком смысле?» Я называю имя, фамилию, воинское звание. Тут она дико захохотала и сквозь смех: «Так это вы, Леонид? Зачем вы так шутите? У меня никогда не было никаких учеников. Я сама ученица. Приезжайте немедленно!».

Посетив несколько раз её салон, я встречал там и Межирова, и Слуцкого, и Гудзенко, перед которыми робел. Мы читали по кругу, каждый – свое. Мои стихи казались мне несовершенными. Эти поэты, думал я, имеют право писать о войне, они служили в боевых частях, а я, хоть и награжден орденом, всего лишь обеспечивал связь между штабами, ни разу не ходил в атаку, не убил ни одного немца. И я перестал у нее бывать. И на четверть века перестал писать, поступил в Полиграфический институт, занялся графикой, живописью, книжным дизайном.

В последний раз я увидел Лилю Юрьевну в сопровождении Катаняна, в окружении их молодых знакомых на выставке Тышлера. Это было где-то в начале семидесятых. Ее портрет в вуали с черными мушками привлек всеобщий интерес, стал чуть ли не центром экспозиции. Тышлер ей нисколько не польстил. У изможденной женщины, повернутой в профиль, запавшие щёки, тонкие губы, заострившиеся черты лица. Такой она и была в своей длинной-длинной старости, вплоть до самоубийства на 87-м году жизни.

Она долго стояла в одиночестве перед этой картиной. Ее окружение держалось на почтительном расстоянии.

Мы встретились глазами, я кивнул, улыбнулся, но она меня не узнала.